– А говорила, что муж есть. 　　　Этот акцент сводит с ума, как и тембр его голоса. Нервно сглотнула и вся сжалась, когда он обошел меня по кругу. Словно зверь, обнюхивающий свою добычу и прикидывающий, когда на нее наброситься. Соблазнительный, как сам дьявол, распущенный, искушенный и циничный. Не высокий, но очень мускулистый, с довольно смуглой золотистой кожей и глазами медового цвета, которые умели темнеть, превращаясь в угли. Обманчивая едкая красота, скрывающая нутро жестокого подонка, которому позволено абсолютно все. И это читается в циничном, откровенном?взгляде. 　　　?Кровавый король? – под этой кличкой его узнал весь мир. Арманд Альберто Альварес. Внук русской эмигрантки княжеского рода, которая вышла замуж за португальца и говорила с сыном своей единственной дочери только по-русски, отправила его учиться в Россию и отдала в большой спорт. Знаменитый футболист, звезда, порочный зверь, жестокая тварь, от которой женщины сходили с ума, бежали без оглядки и приползали обратно, как побитые собаки ползут к хозяину. Да, теперь я знала о нем все. И, нет, мне не стало от этого легче. Я пришла сюда себя продать… я – шлюха и подстилка, и со мной все можно. Замужняя шлюха и подстилка. А он – покупатель. Аукцион только начался, и продать мне придется так много, что от меня может ничего не остаться, но, если я этого не сделаю..... И я согласилась. Теперь поздно отказываться. Да мне никто и не даст – ведь часть денег я уже получила.? 　　　Мужчина рывком привлек меня к себе, и, тихо всхлипнув, я оказалась в его крепких объятиях. В руках, о которых мечтали женщины всего мира… И я могла бы мечтать, но не так, не здесь, не в этой гостинице, не за деньги. 　　　Провел ладонью по моему позвоночнику, опускаясь к ягодицам. Мне хотелось отстраниться, хотелось оттолкнуть его, закричать, что я не такая. Что мне пришлось, что меня заставили обстоятельства… Но мужская рука сжала меня еще сильнее, и говорить расхотелось. 　　　– Муж знает, чем ты зарабатываешь на жизнь? 　　　Ладонь ласкает мои волосы, почти нежно, заставляя млеть и, запрокинув голову, смотреть на его красивое, смуглое лицо. Завораживает красотой, подкупает ею, дурит мозги. И уже кажется, я не могу поверить, что этот человек способен на самую изощренную жестокость. Это вранье – все, что о нем говорят, этого не может быть. Разве эти руки могут причинить боль? 　　　– Знает, что ты берешь деньги за то, что тебя имеют во все дырки? М? 　　　Рука задрала мое платье вверх, грубо сжав ягодицу, до боли и до синяка. Правильно. Шлюху можно не жалеть. 　　　– Нет. 　　　– Нет? Нет, не знает?? 　　　– Не надо так. 　　　Мое ?нет? было о другом, и он это понял, прочувствовал инстинктивно. 　　　– А я спрашивал твое мнение? У шлюхи мнение не спрашивают. Ее еб*т. Когда я захочу, чтоб ты открыла рот, я скажу тебе об этом. 　　　Сдавив меня за талию, так что дышать было трудно, толкнул вперед к кровати. Из глаз чуть не брызнули слезы. Закусила губу и опустила веки, вцепившись в деревянную спинку широкой постели. 　　　– Красивая. Идеальная. И такая порочная… испачканная… жадная шлюха. Я буду рвать тебя на части. Ты будешь кончать и плакать. Обещаю. 　　　Снова исследует мое тело, едва касаясь кожи, по позвоночнику вниз, удерживая за волосы, собрав их в кулак. Резко повернул в бок мою голову и впился в мой рот губами. С такой силой, что я чуть не задохнулась. Не смогла удержаться и, вскинув руку, обхватила его за шею. Ощущая, как язык глубоко скользит внутрь, как играет с моим языком, как жадно лижет мое небо, мои десна. Углубил поцелуй и, отодвинув в сторону трусики, он резко вошел в меня пальцами. Поглаживая, растягивая, раздвигая плоть, протискиваясь внутрь так глубоко, как только можно, так, что я ощутила себя насаженной на них до упора, как на крюк. Вышел и тут же снова резко вошел. С характерным гортанным выдохом мне в затылок. Он оставил меня, когда мой рот приоткрылся перед тем, как из груди вырвется стон. Дернул за волосы и безжалостно заставил выпрямиться во весь рост. Хриплый голос прошептал мне в ухо. 　　　– А теперь ко мне повернись. Стань на колени и открой рот.

– Васильева, у тебя недостача – тысяча пятьсот рублей, понимаешь? Он навис надо мной с запахом удушливого и сладкого до тошноты парфюма. В глаза не смотрю, только на его шею в вырезе свитера. На ней дергается кадык и видны светлые волоски, которые он не добрил. Модный воротник розовой рубашки настолько же чистый, насколько грязный и мерзкий его хозяин. Возомнивший себя Богом сукин сын. – Не может быть. Я всегда пересчитываю. Всегда до последней копейки, Борис Алексеевич. Может, заново пересчитать? От неожиданности у меня затряслись руки и стало першить в горле. Неужели они, и правда, думают, что я украла деньги? – Нет, вы это видели? Она отрицает! Ты со мной спорить будешь? Воровка! Так и скажи, что взяла деньги! От обиды тяжело дышать, и кажется я сейчас расплачусь, только мне не хочется доставить им такое удовольствие. Это нарочно… Зарплата должна быть после этой смены. Он нарочно, чтоб не платить. Не хочет, потому что я ему отказала, не приняла ухаживаний. – Я и вчера ста рублей не досчитался! Вчера смолчал, и ты решила, что можно и побольше взять? – Я вам сразу говорила, нечего брать эту …, – начальница смены смерила меня презрительным взглядом и поправила тонкий шарфик. – Она мне еще тогда не понравилась. Только за что не знаю. Точнее, знаю – она с ним спит… с нашим женатым хозяином небольшого модного бутика ?Ла Рошель? с одеждой из Турции и фальшивыми бирками от брендов. Спит и боится, что он западет на одну из новых кассирш и вышвырнет ее саму. Как это было с ее предшественницей лет пять назад. И с первого дня Виолетта меня подсиживала. То я медленно товар отпускаю. То кассу закрыла позже, то раньше. То на перерыв часто бегаю. – Значит так, Васильева, ты уволена. Собирай свои вещи и можешь идти домой. – Как домой? – Давай вали, сучка наглая! Думаешь, никто не видел, как ты трусы на себя натягивала в отделе нижнего белья и прятала упаковки между ящичками? – Это ложь! Я никогда такого не делала! По себе не судят! – Заткнись! А то засудят тебя! У меня все внутри похолодело. Они сговорились. Оба. Нарочно, чтоб не платить. Смотрит на меня, тварь, своими подведенными ?а-ля Клеопатра? глазами и дергает гиалоурановыми губами. – Я подожду. Ведь вечером зарплату должны дать. – Какую зарплату воровке? Скажи спасибо, что я полицию не вызвал! Наглая дрянь! – Я ничего не брала! Это ложь! Посмотрите в камеры! Меня трясло от обиды и от ужаса, что мне не заплатят. Я же ради этих денег месяц пахала по четырнадцать часов. Дома с ног валилась. На ступни стать не могла, зудели так, что выть хотелось. Как я вернусь ни с чем? Как? Мне надо за коммунальные сегодня заплатить, мне надо еду купить. Димке тоже уже месяц не платят на его фирме, в которую мы вложили кучу денег. Выплаты за ипотеку уже четыре месяца не вносили. Я хотела внести хоть какую-то часть уже завтра. – Какие камеры? Совсем обнаглела! Тут никого не было кроме тебя. – Вот ее сумка! – Виолетта поставила мою сумочку на стол хозяина магазина, и ее тяжелая большая грудь колыхнулась в вырезе блестящей кофты. – Я уже заглянула – там в кармане полторы тысячи лежит! – Ах ты ж гадина! Все видели? У нее в сумке деньги ворованные! – Как… вы мне их подбросили. Как же так? – А ну пошла вон отсюда! Вон пошла! Не то я сейчас полицию вызову и посажу тебя, дрянь! Охрана! Борис Алексеевич схватил меня за локоть и потащил к двери. – Не надо было ломаться и целку из себя корчить. Была б тебе и зарплата, и все остальное. Ничего б не отвалилось от тебя. А так… вон пошла. Меня вытолкали за дверь магазина под самый дождь, который стеной обрушился мне на голову. Я постучала в дверь магазина, пнула ее ногами, но мне никто не открыл, а наглый ублюдок показал свой сотовый. Сволочи! Какие же твари! Я достала старенький сотовый из сумочки и набрала Диму. Длинные гудки – никто не отвечает. Наверное, занят, как всегда. И что мне теперь делать? Где деньги брать? Потрясла сумочку – только мелочь на автобус. И все! Все! Больше нет ничего! Еще и коллекторы вчера звонили, Дима сказал. Угрожали опять. Где только нашли новый номер телефона. Я шла по мокрому асфальту к остановке и изо всех сил держалась, чтоб не расплакаться. Бросила взгляд на часы – через три минуты последний автобус. Ступила на пешеходный переход и услышала визг тормозов, а потом меня опрокинуло на асфальт с такой силой, что я проехалась вперед, счесала колено и щеку. – Божеее! – Вы это видели? – Девочку машина сбила! – Ни хера себе тачка! Мазерати! Я попыталась приподняться, но меня подхватили чьи-то сильные руки и встряхнули. – Дура! Она не еб***т, она давит! Какого хрена прыгаешь под колеса? Бл*дь, они все здесь неадекватные? Эй! Ты в порядке? Ругается матом с акцентом. Но грубо и очень едко. И волосы с моего лба быстро убирает. Встретилась с ним взглядом и замерла. Дождь хлещет, течет по щекам, а я смотрю в светло-карие глаза с длинными ресницами, в очень красивое лицо… красивое и чем-то знакомое. Я словно где-то видела этого мужчину, но не помнила где. Меня выбило из реальности. Я зависла. – Давай садись в машину, а то здесь уже зрители собрались. Легкий акцент, едва заметный. Как у человека, который провел долгое время за границей. – Я никуда не поеду! Но меня не спрашивали, затолкали в черную, блестящую тачку. И та сорвалась с места. Оторопевшая, ничего не понимающая и насквозь мокрая, я почему-то дернула ручку двери, но та не поддалась. – Выпустите меня отсюда. Немедленно! Мне домой надо! – На ходу прыгать будешь? Прыгай. Блокировка щелкнула, и я как раз дернула ручку, глаза округлились, когда асфальт в виде обсидиановой крошки промелькнул перед глазами. Незнакомец наклонился и силой хлопнул дверью. – Успокойся, истеричка. Кофе со мной попьешь, договоримся и поедешь домой. Уверенно держит руль и смотрит вперед на дорогу, а я смотрю на его профиль и вспомнить не могу, где я его видела. Эти черты лица, короткие жесткие волосы, резко очерченные скулы, чуть скривленный нос. Волосы со лба убрал, а меня током прошибло от этого жеста. Ничего ведь особенного… но взгляд на запястье, на сплетенные вены и сильные пальцы, и в горле пересохло. Рука вернулась на руль, несильно сжала. И в голове пульсирует его пошлое ?она не еб***т, она давит?. Никогда не позволяла себе ругаться матом, но и никогда не думала, что это может вызвать дрожь во всем теле. Меня пронизывало одновременно и возбуждением, и страхом. – Я не хочу кофе. – пробормотала, чуть тряхнув головой. С такими нельзя куда-то ехать. С такими даже здороваться нельзя. Сожрет и не подавится. И… и меня Дима дома ждет. Наверное. Тем более, что он знает, что я ключи забыла. – Я хочу. Завернул куда-то в переулок. Явно неплохо знает город. ?Я хочу?… сглотнула и отвернулась к окну. Дима никогда так не говорил. Он был мягким и не настойчивым. Скорее, спрашивал ?ты хочешь, киса??… Киса... Как-то омерзительно пошло и в то же время подходит мне и Диме. Но никак не этому в дорогом худи с капюшоном и мягкой, спортивной кожаной куртке. – Мне домой надо. Меня ждет муж. – Подождет. Стало страшно, стало не по себе от этих безапелляционных ответов и наглой самоуверенности. Бывают мужчины, рядом с которыми сразу становится очень неуютно, тяжело, нервно. Как будто ты уже голая.

От мысли об этом стиснула колени и сжала пальцами сумочку. В зеркале увидела свое отражение и ужаснулась – мокрая, волосы к лицу прилипли, с размазанной тушью. Рядом с ним, как пугало огородное. – Пожалуйста, отвезите меня домой или отпустите – я поймаю такси. – И на каждом углу будешь орать, что тебя сбила моя машина? – Ваша? – я не понимала, что он имеет в виду, и в машинах совершенно не разбиралась. – Какая разница, чья? Господи! Да не буду я ничего орать! Мне домой надо! – Сильно надо? – Сильно. Ждут меня. – Это я уже слышал. Усмехнулся как-то по-мальчишески задорно, и на смуглой щеке ямочка появилась. Он не русский. Я бы сказала, похож на испанца или итальянца… и акцент этот. Легкий, мягкий, но заметный. Все в нем обескураживало, искрилось, он горел. Человек-огонь. Гипнотизирует, завораживает, притягивает. Эти глаза с наглым блеском, эти губы в постоянной усмешке. У меня Дима. И я люблю его… Дима…Дима…Дима… Боже! Ну где я его видела? Гдеее?! Как будто только вчера и очень отчетливо. – Плохо слышали, – сказала я и отодвинулась еще дальше, прижимаясь к окну. – Проехали. Адрес говори. Я бросила на него опасливый взгляд и не поверила, что все так быстро и просто сейчас закончится. Как будто стою на крыше высотного здания на самом краю и вот-вот полечу вниз. Продиктовала адрес. Какое-то время мы ехали в тишине, только музыка орала на весь салон. Прислушалась к модному хиту, прислонившись лбом к стеклу. Начала согреваться… Ты пишешь мне письма, такие печальные... И в каждой странице сплошное молчание... Простые ответы, увидимся снова, Заклею в конверты я каждое слово. Ты уйдешь и не посмотришь вслед, а я бегу на красный свет... Так манят облака, в чужие берега, А я поранилась тобой нечаянно, А я сама себя сломала пополам... – Нравится? Не сразу поняла, о чем он. – Трэк нравится? Кто поет? Знает город и не знает модные хиты? – Светлана Лобода. Не отреагировал. Зачем спросил, не понятно. Въехали на мою улицу – темень беспросветная. Ни одного фонаря. – Твой муж не мог тебя забрать или встретить? – Он допоздна работает, – огрызнулась и старалась на него не смотреть, – а у меня есть ноги. – Я заметил. – приподнял черную, резко очерченную бровь и усмехнулся, поглядывая на мои колени и порванные колготки. Невольно поправила юбку, которая порвалась по шву сбоку при падении. Каждое его слово резало нервы. Казалось, что любое из них имеет какой-то подтекст и намек. Все в нем орало об уверенности, что он лучший. Во всем. Это чувство превосходства читалось в каждом жесте. И взгляд колючий, цепкий. – Коленку намазать надо. Аптечка в бардачке. Достанешь – я обработаю. И продолжает на ноги смотреть таким взглядом, что меня от него в дрожь бросает, и щеки разрывает от прилившей к ним крови. – Дома намажу. Как раз приехали. Остановите возле первого подъезда. Затормозил рядом с бордюром, выхватывая фарами старое здание. Я пулей выскочила из машины. Ни спасибо, ни до свидания. Лишь бы в подъезд заскочить, и чтоб дверь закрылась. Там домофон, и он просто так не войдет. Не оглядываясь, не благодаря. Просто сбежать, скрыться, исчезнуть. У меня муж дома, я счастлива, я любима. Я счастлива и любима. Счастлива и любима. Уже лет семь счастлива и столько же любима. Считая про себя ступеньки, спотыкаясь и чувствуя, как знобит и покрывается мурашками кожа. Скорее переступить порог квартиры и… Руку в сумку, пошарила по дну – нет ключей. Где они? Чееерт. Я же их забыла. Дернула ручку. Позвонила. Никто не открывает. Постучала – тишина. Снова набрала Диму – сбросил звонок. Или это связь такая. Не мог сбросить. А вдруг что-то случилось? Прислушалась, но за дверью звонок не раздался. Димы нет. Он не дома. Выглянула в окно подъезда – незнакомец еще не уехал. Говорит по сотовому и ходит возле бордюра. Я набрала Нюрку. – Прости, что поздно. Дима не звонил твоему Сашке? – Таткааа. А он у нас. Они поздно пришли и спать завалились. – Черт. Я же ему говорила, что ключи забыла! И телефон отключил! – Приезжай к нам. Я думала, ты знаешь, что они вместе с Шуриком ходили пиво пить. Да уж. Приезжай. Транспорт в это время не ходит, а у меня нет ни копейки, и стыдно просить ее такси оплатить, сами еле концы с концами сводят. Только недавно малыш родился… А Дима пока что детей не хочет. Говорит, сначала надо на ноги стать. Семь лет уже говорит. И он прав. Наверное…. только когда станем, мне неизвестно. С каждым днем кажется, что мы их скоро протянем. Снова посмотрела в узкое окно – все еще стоит внизу, болтает и пинает камень. Можно сказать, ?гоняет? его по асфальту. Похож на дикого шакала. Юркий, приземистый, мускулистый и такой же опасный. Сама не поняла, как спустилась вниз и толкнула дверь подъезда. Парень поднял голову и посмотрел на меня пронзительным взглядом. Вздернул одну бровь и отключил сотовый. – Что такое? Тебя не дождались? Или муж выгнал? И снова эта наглая ухмылочка с ямочкой на щеке. Зубы белые сверкают, и татуировка на пальцах притянула взгляд, когда он хрустит ими, сложив вместе и выгибая назад. – Нет… На работе задержался, а я ключи забыла. Вы не могли бы подвезти меня в другое место? – Такси вызови. Выдохнула и отвернулась. – Кошелек дома забыла. – Он у тебя в сумке. Стиснула открытую сумку. Глазастый и наглый черт. – В нем пусто. Прозвучало жалко и ничтожно. – Ясно. Садись. Открыл дверцу, впуская меня в теплый, пахнущий новенькой кожей салон автомобиля, стоимостью с десять моих мечт. Села на переднее сиденье и выдавила из себя: – Спасибо. – Адрес говори. Пока ехали, молчал. Только один раз спросил: – Замерзла? – Нет. Соврала и постаралась не дрожать. Он включил обогрев и сделал громче музыку. Постукивает пальцами по рулю. Кивает в такт ритму. Челка падает слегка на лоб. Скулы сильные сжимаются и разжимаются, смуглая кожа поблескивает в слабом освещении салона. Пока ехали, ему несколько раз позвонили. В последний это была девушка. Я не слышала, что она говорит, но слышала женский голос. Он ответил очень раздраженно на другом языке. Действительно или испанском, или итальянском. – Адьос! – отключился и, бросив на меня взгляд, крутанул руль. – Диос! Ла идиота! Отшвырнул сотовый на заднее сиденье. Тот еще несколько раз зудел, но незнакомец не обращал на него внимание. Смотрел впереди себя. Остановился у подъезда Ани, и я распахнула дверцу, чтобы выйти, но незнакомец удержал меня за руку. – Может, встретимся завтра? Покатаемся! – выразительно посмотрел в вырез моего платья, и я сжала воротник куртки, прикрывая грудь, выдернув руку из его цепких длинных пальцев. – Я замужем! – Да… точно. Замужем. Как я забыл? Тебя же ждут. Его ухмылка заставила меня задохнуться от злости. Со всей силы шваркнула дверью и зашла в подъезд. Щеки горели и жгли, и мне казалось, что меня только что по ним отхлестали. *** – Ох ты ж бл***! Воу! Мазерати! Это Мазерати! – Аня смотрела в окно, приоткрыв рот. – Ох-ре-неть! – Этот Мразерати сбил меня на перекрестке. А потом домой подвез. Я склонилась, чтобы рассмотреть счесанную коленку. – Сильно ободрала. Давай перекисью промою. – Че не спим? Резко подняла голову и увидела Диму в дверном проеме. Стоит без рубашки с пустой бутылкой из-под пива в руке, облокотился о косяк. – Привет, киса. – виновато улыбнулся и помахал мне рукой. – Он тебе денег дал, да? Или нет? – улыбка пропала, и он прошел на кухню неуверенной походкой. – Надо было бабла с него срубить, ты че протупила?