Она вошла в мою жизнь как цунами. Спойлер: это была не метафора, а диагноз. Я резко проснулся. Ночь. За мансардным окном парижское небо висело свинцовым одеялом - ни звезды, ни просвета, будто кто-то наверху решил, что мне и так слишком светло живётся. Пот покрывал лоб липкой плёнкой. Сердце колотилось где-то в районе горла, перекрывая кислород. - Отлично, - прохрипел я в темноту. - Просто отлично. Протянул руку к тумбочке, нашаривая стакан с водой. Пальцы смахнули его на пол. Звук разбитого стекла врезался в тишину как выстрел, и я мысленно выругался: теперь вставать, собирать осколки, искать тряпку. В три часа ночи. Идеальное время для уборки. В комнате пахло одиночеством, старой бумагой и моим цинизмом, который за один год успел въесться в обои настолько глубоко, что следующий жилец, если такой найдётся, будет думать, что здесь держали ежа. Один год. Один год, две недели и три дня. Но кто, чёрт возьми, считает? Я считаю. Я частный детектив, мы все немножко аутисты в своём деле. Её звали Мира. Даже сейчас, когда я пишу это имя мысленно, у меня дёргается уголок рта. Не от боли - от бешенства. Какая ирония: Мира - значит «мир», «спокойствие» на десятке языков. А она ворвалась в мою жизнь как ураган под кайфом, разнесла всё к чертям собачьим и исчезла, оставив после себя только мокрые развалины и вопросы, на которые у меня нет ответов. Я - частный детектив. Звучит почти как «супергерой», правда? На деле это бесконечные часы в машине с дешёвым кофе, наблюдение за тем, как сорокалетние мужики покупают цветы не своим жёнам, и отчёты, от которых пахнет канцелярией и человеческим горем. Самое весёлое - когда клиент плачет, а ты считаешь в уме, хватит ли гонорара на аренду офиса. Романтика, блин. Мира была не клиенткой. Она была... катастрофой. Воспоминание накатило волной - такой реальной, что я почти почувствовал запах её волос: смесь горького апельсина, жасмина и той особой нотки, которая бывает только у женщины, которая только что тебя поцеловала так, что у тебя отключился мозг. Мы стояли на мосту Александра III. Тот самый первый вечер. Сена внизу катила мутные воды, фонари отражались в них, как масляные разводы, а она смеялась - запрокинув голову, не боясь дождя, который лупил по брусчатке и по нашим лицам. - Вы верите в любовь с первого взгляда, месье Делакруа? - спросила она, щуря глаза цвета мокрой листвы. Я тогда ещё не знал, что она меня уже вычислила. Что у неё в сумочке лежит досье на меня с пометкой «объект наблюдения». Но в тот момент я был просто идиотом, который думал, что умнее всех. - Я верю в статистику, - ответил я, поправляя мокрый воротник. - А статистика говорит, что это просто выброс дофамина. Длится от восемнадцати месяцев до трёх лет. Потом - разочарование и дележка имущества. У меня есть клиенты, которые подтвердят. Она не обиделась. Она шагнула ближе - так близко, что я почувствовал тепло её тела сквозь промокшее пальто. Дождь барабанил по брусчатке, по крышам машин, создавая вокруг нас звуковой купол, будто весь город замер, чтобы посмотреть на моё фиаско. - А что говорят твои губы? - прошептала она, глядя не в глаза, а именно на мои губы. - Мои губы говорят, что статистика - это скучно, - услышал я собственный голос со стороны. Идиот. Романтичный, слащавый идиот. Она поцеловала меня. Этот поцелуй до сих пор стоит у меня на языке, хотя прошёл год. Вкус её губ - дождь, шампанское и обещание того, что всё, во что я верил (алгебра, логика, холодный расчёт) - всего лишь пыль. Её язык скользнул между моих губ, горячий, настойчивый, и я забыл, как дышать. Мы целовались, наверное, вечность. Прохожие, машины, огни - всё исчезло. Осталась только Мира. А потом она отстранилась. Улыбнулась той самой улыбкой, от которой у меня внутри переворачивалось всё, что не было прикручено болтами. - Твоя статистика только что обанкротилась, - сказала она. - Приятно было познакомиться, месье Делакруа. Развернулась и ушла в пелену дождя, покачивая бёдрами. Я стоял столбом, открыв рот, пока её силуэт не растаял в серой мгле. Даже не спросил номер телефона. Даже не спросил, как её полностью зовут. Частный детектив, мать его. Улики собирать умею, а женщину удержать - нет. С тех пор прошёл год, две недели и три дня. Сначала я искал. Оббил пороги всех моргов, всех больниц, всех отделов полиции. Потратил полгода зарплаты на частных информаторов. Её квартира на Левом берегу опустела за одну ночь - вещи, фотографии, даже зубная щётка исчезли. Будто её никогда не существовало. Только отпечатки её губ на моей шее остались, и те давно сошли. Друзья (те, что ещё не устали от моих закидонов) советовали забыть. - Это был просто курортный роман, Алекс. Дешёвый детективный роман, где женщина - фатальная ошибка главного героя. Очнись. Лёгко им говорить. У них жёны не исчезают посреди ночи, оставляя после себя только запах жасмина и чувство, что тебя использовали. Я перестал искать где-то через полгода. Не потому, что разлюбил, а потому, что понял: если Мира не хочет, чтобы её нашли, - не найдут. Она была профессионалом. Лучше меня. И тогда я залил горе дешёвым виски и погрузился в рутину. Слежка за неверными мужьями, бракоразводные процессы, поиск пропавших кошек. Одна клиентка принесла фотографию мужа с блондинкой, и я полчаса смотрел на неё, а в голове крутилось: «А с кем сейчас ты? И кто он?» Вот так и живёшь - в какой-то момент превращаешься в пародию на самого себя. Зазвонил телефон. Стационарный - тот, который я держу на случай важных клиентов и звонков от мамочек, потерявших йоркширских терьеров. - Делакруа слушает. - Алекс, - голос в трубке был низким, хриплым, с металлическими нотками - как у робота из старых фильмов. Или у человека, который использует модулятор, потому что не хочет, чтобы его опознали. - Ты всё ещё ищешь Миру? Воздух кончился. Я замер, вцепившись в трубку так, что костяшки побелели. - Кто это? Откуда у вас номер? - Неважно. Важно, что я знаю, где она. И знаю, почему ушла. Статистика внутри меня завопила: «Ловушка! Бросай трубку, идиот!». Но год пустоты внутри заорал громче. - Говори. - Встреча сегодня в шесть. Старый порт Марселя, док номер семь. Приходи один. Если увижу хвост или полицию - ты никогда её не найдёшь. - Если это ловушка, я... - Если это ловушка, ты ничего не потеряешь, кроме себя, - перебил голос. - А себя ты, судя по голосу, уже потерял. Гудки. Я медленно положил трубку на рычаг. Руки тряслись. Надо было взять себя в руки. Но как взять в руки то, что рассыпается на молекулы? Подошёл к сейфу за фальшивой картиной с подсолнухами. Ввёл код. Достал «Глок» 17, две обоймы и конверт с наличными - всё, что скопил на чёрный день. Чёрный день, похоже, наступил. Взвесил пистолет в руке. Приятная тяжесть. Циничное железо успокаивает лучше, чем слова. - Ну что ж, Мира, - сказал я пустой комнате. - Посмотрим, кто кого переиграл. Вкус её губ всё ещё жил где-то на границе памяти и безумия. Через несколько часов я или найду её, или умру. В любом случае - лучше, чем сидеть в этом прокуренном офисе и ждать, пока жизнь сама себя похоронит.

- Месье Делакруа! Месье Делакруа, вы меня слушаете? Голос пробивался сквозь вату воспоминаний, как сигнал тонущей радиостанции. Я моргнул, прогоняя наваждение, и уставился на сидящую напротив женщину. Кабинет был залит утренним солнцем - безжалостно высвечивающим пылинки в воздухе, морщины на лице клиентки и тот факт, что фикус на подоконнике я не поливал уже месяца два. Или три. К чёрту, пусть живёт как хочет. У него хотя бы нет клиентов, которые плачут на его плече. Мадам Леблан - так она представилась, когда ввалилась в офис с полчаса назад - сжимала в пухлых руках мятую салфетку и смотрела на меня с надеждой утопающего, который только что понял, что соломинка, за которую он ухватился, - это на самом деле спичка. Тон была - «я всё знаю, но докажите». Таких я за год работы видел десятка полтора. Все одинаковые: глаза на мокром месте, нос красный, челюсть дрожит. У этой ещё и духи «Шанель №5» - те самые, которыми заливают, когда хотят казаться богаче, чем есть на самом деле. - Простите, мадам, - я потёр переносицу, прогоняя остатки бессонной ночи. - Повторите, пожалуйста. С кем, по-вашему, изменяет вам муж? - С ней! - мадам Леблан ткнула пальцем в фотографию, которую минуту назад положила на стол. Фото было любительским, смазанным - видимо, снимали через грязное окно из машины, дрожащими руками и с надеждой на чудо. Мужчина лет пятидесяти, с брюшком и залысинами, целует в щёку блондинку с силиконовой улыбкой и грудью, которая явно пережила лучше времена, чем их брак. Типичный «уикенд в Ницце» за счёт фирмы. Или за счёт мадам Леблан - судя по её норковой шубке в двадцатиградусную жару. - Я знаю, я чувствую! - её голос взлетел на полоктавы выше. - У него взгляд стал масляный, как у кота, который сметану украл. Он теперь каждую среду задерживается «на совещании»! Какие совещания в его возрасте, месье?! Я подавил вздох профессионала. В её возрасте, мадам, совещания - это единственный способ вспомнить, что ты ещё мужчина, а не предмет интерьера. Но я этого не сказал. Клиентам не говорят правду. Клиентам говорят то, за что они платят. А платят они за иллюзию контроля над хаосом. - Хорошо, мадам. Я займусь этим. - Я взял блокнот, сделал вид, что записываю что-то важное. - Оставьте контактные данные, я свяжусь с вами в течение недели. - Недели?! - она всплеснула руками, едва не сбив лампу. - Месье, они могут успеть в Испанию съездить за неделю! - Тогда оплачивайте срочный выезд. - Я кивнул на прайс-лист, приколотый к пробковой доске рядом с фотографией Эйфелевой башни. - Там всё указано. Она обиженно поджала губы - видимо, надеялась на рыцаря на белом коне, который бросится спасать её брак за спасибо и коробку конфет. Забрала фото, сунула в потёртую сумку, заплатила аванс сотенной - новенькой, хрустящей, пахнущей типографской краской и отчаянием. Вылито: он ей изменяет, а она прячет деньги от него под матрасом. Классика. Когда дверь за ней закрылась, я выдохнул воздух, которого не замечал, пока она была здесь. - Синдром самозванца, - сказал я фикусу. - Называется. Она думает, что я крутой детектив. А я думаю, что я просто мужик с лицензией и пистолетом, который недостаточно умён, чтобы найти свою бывшую. Фикус промолчал. Мудрый был фикус. Я его за это уважал. Больше, чем большинство людей. Секретаря у меня не было. Был автоответчик - выпуска позапрошлого года, записывающий сообщения на кассеты, потому что я консервативный динозавр, который не доверяет облачным хранилищам. Был ещё фикус, который я поливал раз в полгода, и то по ошибке приняв за виски. И была кофеварка, которая шипела как рассерженный кот, когда я наливал воду не того уровня. Я налил себе порцию - чёрную, без сахара, горькую, как моя жизнь после того, как она ушла. Подошёл к окну. Бульвар Сен-Жермен внизу кишел муравьями-людьми. Куда-то бежали, спешили, боялись опоздать на свою никчёмную жизнь. Курьеры на велосипедах, туристы с картами, продавцы круассанов, полицейский, который уже третий час пил кофе в одном и том же кафе и делал вид, что следит за порядком. А я стоял наверху и думал: ровно год назад в этот же день я проснулся с Мирой под боком, и она шептала мне на ухо что-то по-итальянски, чего я не понимал, но от чего улыбался как дурак. Один год. Один год, две недели и три дня. Сначала я искал. Полгода как бешеный. Оббил пороги всех моргов от Парижа до Марселя, всех отделов полиции, всех больниц. Потратил все сбережения на информаторов, которые в итоге приносили чушь. «Видели женщину с зелёными глазами в Ницце». «Похожая работала официанткой в Лионе». «У неё была сестра в Швейцарии, может, она там». Сестра? Мира говорила, что она одна. Но Мира вообще много чего говорила. Например, что она фрилансер-переводчица. Переводчица, которая не знает немецкий - нелепо, да? Я заметил эту оговорку на третьем свидании, но списал на усталость. Идиот. Частный детектив, который не может раскусить собственную женщину. В моём деле это называется «потеря объективности». В обычной жизни - «ослеплён любовью». В кабинете психиатра - «диагноз». Полиция развела руками. «Мадмуазель совершеннолетняя, месье. Имеет право не выходить на связь». Друзья советовали забыть. «Алекс, просто переспи с кем-нибудь. Баб в Париже - как грязи». Я пробовал. Два раза. Первая плакала после секса и спрашивала, почему я называю её «Мира». Вторая просто ушла, сказав: «Ты даже не смотрел на меня, ты смотрел сквозь меня». Обе были правы. С тех пор я не пробовал. Ограничивался виски, работой и фикусом. Компания, конечно, ещё та. Но они хотя бы не спрашивают, почему я проснулся в три часа ночи с криком. Телефонный звонок сегодня утром выбил меня из колеи. Я сидел за столом, листал вчерашнюю «Монд» и пытался убедить себя, что завтра начну новую жизнь - брошу пить, куплю новую куртку, может быть, даже полью фикус. Аппарат зазвонил - стационарный, тот, который я держу на случай важных клиентов и звонков от мамочек, потерявших йоркширских терьеров. Я снял трубку, лениво подумав: «Ещё одна измена, ещё один разбитый брак, ещё один день в офисе». - Делакруа слушает. - Алекс, - голос в трубке был низким, хриплым, с металлическими нотками - как у робота из старых фильмов. Или у человека, который использует модулятор, потому что не хочет, чтобы его опознали. - Ты всё ещё ищешь Миру? Воздух кончился. Я замер, вцепившись в трубку так, что костяшки побелели. Внутри что-то щёлкнуло - как затвор пистолета перед выстрелом. - Кто это? Откуда у вас номер? - Неважно. Важно, что я знаю, где она. И знаю, почему ушла. Статистика внутри меня завопила: «Ловушка! Бросай трубку, идиот! Слишком хорошо, чтобы быть правдой!». Но год пустоты внутри заорал громче. Год поисков, год ночных кошмаров, год пустой половины кровати. - Говори. - Встреча сегодня в шесть. Старый порт Марселя, док номер семь. Приходи один. Если увижу хвост или полицию - ты никогда её не найдёшь. - Если это ловушка, я... - Если это ловушка, ты ничего не потеряешь, кроме себя, - перебил голос. - А себя ты, судя по голосу, уже потерял. Гудки. Я медленно положил трубку на рычаг. Руки тряслись - мелко, противно, как у алкоголика перед первой утренней дозой. Надо было взять себя в руки. Но как взять в руки то, что рассыпается на молекулы при малейшем прикосновении? - Ну что ж, Мира, - сказал я пустой комнате. - Посмотрим, кто кого переиграл. Марсель. Старый порт. Док номер семь. Я знал это место. Знал, потому что год назад объездил все доки в поисках её следов. Тогда мне казалось, что она просто уехала - может быть, в Марокко, может быть, в Италию. Что я найду её сидящей на чемодане в зале ожидания, с билетом в один конец и слезами на глазах. Что она скажет: «Прости, я испугалась». Что мы обнимемся и всё будет хорошо. Наивный идиот. Сейчас я понимал: док номер семь - это не место для романтических встреч. Это место, где от тебя избавляются. Как от больного зуба. Как от ненужной улики. Я достал «Глок» из сейфа за картиной с подсолнухами - Ван Гог, подделка, купленная на блошином рынке за двадцать евро. Пистолет лёг в руку привычно, как старая перчатка. Проверил магазин - полный. Передёрнул затвор - металлический щелчок прозвучал как обещание. Второй магазин - в карман куртки. Третий - в бардачок машины. Наличные - в разные карманы, на случай если обворуют. Паспорт - во внутренний карман, туда же запасные ключи и зажигалка. - Профессионал, блин, - сказал я своему отражению в зеркале. Отражение выглядело неважно. Под глазами - круги, как у панды. Щетина - трёхдневная, хотя я брился вчера. Взгляд - загнанный, бешеный, как у зверя, который чует капкан. - Пора, - сказал я отражению. Оно не ответило. Трасса А6 до Марселя - это, по сути, прямая линия от Парижа к Средиземному морю. Пейзажи меняются медленно: сначала пригороды с их унылыми многоэтажками, потом поля с подсолнухами - они всегда казались мне насмешкой, учитывая картину в офисе, - потом холмы Прованса с их выцветшей зеленью и старыми фермами. Я ехал в левой полосе, обгоняя фуры и семейные универсальі. Стрелка спидометра дрожала на ста сорока. Старый «Пежо» трясся, но держался - спасибо японским инженерам, которые делали французские машины в восьмидесятых. Или немецким? Какая разница. Я выключил радио - попала какая-то французская попса про любовь. Тексты про «mon amour» и «toujours» звучали как издевательство. Включил классику - Бах, «Токката и фуга». Орган. Тяжело, мрачно, как раз под настроение. Мысли бежали по кругу. Мира. Её улыбка. Её руки на моей груди. Её голос, когда она шептала моё имя в темноте. И её молчание - год молчания, которое разъедало меня изнутри. Кто звонил? Откуда он знает номер? Почему Марсель? Вопросов было больше, чем ответов. Но я знал одно: если есть хотя бы один шанс из ста, что Мира там - я поеду. Марсель встретил меня запахом моря, рыбы и дешёвого табака. Коктейль, от которого у туристов текут слюни, а у местных слезятся глаза. Старый порт - отдельный мир. Мир контрабандистов, рыбаков, бездомных и тех, кто не хочет, чтобы их нашли. Или тех, кто хочет найти - и умереть. Я припарковался за два квартала до дока номер семь - не хотел, чтобы машину заметили раньше времени. Вышел, огляделся. Солнце клонилось к закату, крася старые здания в кроваво-красный цвет. Чайки орали как резаные - похоже, у них тоже был тяжёлый день. Я достал пистолет, проверил ещё раз. Потом сунул за пояс под куртку - справа, чтобы выхватывать правой рукой. Сверху натянул джинсовку - так не так заметно. Карманы: паспорт, наличные, запасной магазин, фонарик. И - старая фотография Миры, которую она подарила мне в первые дни. На ней она смеётся, ветер треплет волосы, глаза щурятся от солнца. Сказала тогда: «Держи, чтобы не забыл, как я выгляжу». Я засмеялся: «Разве такое забудешь?» Забыл. Нет. Просто перестал быть уверенным, что помню правильно. - Если ты там, Мира, - сказал я тихо, - дай знак. Хотя бы крикни. Ветер донёс только запах солярки. Док номер семь находился в самом конце пирса. Огромный, полуразрушенный ангар из рифлёного железа, который, судя по виду, не использовался лет двадцать. Ржавые стены, местами прорванная крыша, выбитые окна. Вокруг - контейнеры, мусор, старые покрышки. И запах - солярка, йод и ещё что-то сладковато-гнилостное. Тухлая рыба? Или хуже. Я прошёл вдоль пирса, стараясь ступать тихо, но старые доски скрипели под ногами как контрабас. Шумно. Слишком шумно. Если там засада - меня услышат за минуту и встретят как дорогого гостя. С пулей в лоб. Ворота ангара были приоткрыты - метровый просвет, из которого тянуло холодом и темнотой. Я замер у входа, прислушиваясь. Тишина. Только ветер гудит в дырах крыши, да где-то далеко - сирена портового буксира. И моё сердце - слишком громко, слишком часто. - Ну, Мира, - прошептал я. - Ты там или нет? Шагнул внутрь. Темнота обступила мгновенно - даже свет из ворот не проникал дальше первых метров. Я остановился, давая глазам привыкнуть. Вокруг - силуэты бочек, ящиков, какой-то техники под брезентом. В нос ударило ржавчиной и плесенью. Где-то капала вода - мерно, как метроном. - Я пришёл, - сказал я в пустоту. Тишина. - Я сказал - я пришёл! - повторил громче. Сделал шаг, другой. Рука на пистолете - не вынимая, но готовая выхватить за долю секунды. Вдруг в глубине ангара зажёгся свет - тусклый, желтоватый, от переносной лампы, висящей на крюке. В круге света стояла фигура. Мира. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом пустилось в галоп. Я узнал её - изгиб плеч, посадку головы, даже силуэт. Она стояла неподвижно, как статуя, лицом ко мне, но черты не различались - слишком яркий свет бил сзади. - Мира? - мой голос сел, превратился в сип. Она не ответила. - Мира, это я, Алекс. Ответь. Ни звука. Я шагнул ближе - и тогда понял, что что-то не так. Она стояла слишком прямо. Слишком неподвижно. Руки - по швам. Голова - чуть наклонена. Как манекен в витрине магазина. Как кукла, у которой вынули батарейки. - Мира? А потом из темноты за её спиной вышел человек. Высокий, в длинном чёрном пальто, с капюшоном, скрывающим лицо. В руке - пистолет с глушителем. Длинный, чёрный, с оптическим прицелом. Профессиональная игрушка. - Здравствуй, Делакруа, - сказал он знакомым механическим голосом из телефона. - Где Мира? Что с ней? - я уже выхватил «Глок», наставил на незнакомца. - Прямо перед тобой, - он сделал шаг в сторону, и я увидел её лицо полностью. Это была Мира. Та же форма губ, тот же изгиб бровей, тот же шрам на подбородке - маленький, почти незаметный. Но глаза - пустые. Абсолютно пустые, как у дорогой куклы, которую забыли закрыть. Ни страха, ни радости, ни узнавания. Ни боли, ни надежды. Только пустота. - Что вы с ней сделали? - мой голос дрожал от ярости. Я чувствовал, как пистолет ходит ходуном в руке, и не мог это контролировать. - Сделали? - человек в капюшоне усмехнулся. - Мы её создали, Делакруа. За год до твоего знакомства. А ты просто попал в нужное время в нужное место. - Что ты несёшь? - Мира - агент. Лучший из лучших. А ты был её заданием. - Он говорил спокойно, почти лениво, как профессор, читающий лекцию. - Отвлечь, усыпить бдительность, выведать, что ты знаешь о деле «Феникс». Но она, дура, влюбилась. Пришлось забирать, перепрограммировать. Мир вокруг меня пошатнулся. Я чувствовал, как бетонный пол уходит из-под ног - хотя стоял твёрдо. - Не верю. - А зря, - человек поднял пистолет. - Но сейчас не до веры. Ты узнал слишком много. Прощай, Делакруа. Грохот выстрела разорвал тишину. Я прыгнул в сторону, за бочки. Пуля взвизгнула, высекая искры из металла - сантиметрах в десяти от моего уха. Ответная очередь - «Глок» застучал короткими, хлёсткими. Человек в капюшоне ушёл в укрытие. - Мира! Беги! - заорал я. Она даже не пошевелилась. Стояла и смотрела в пустоту. Как памятник самой себе. - Бесполезно, - крикнул киллер из-за железной балки. - Она не слышит. Не видит. Она - пустышка. Через час привезут другую. А эту - в расход. - Какую другую? - Не твоё дело, Делакруа. Твоё дело - умереть. Я выглянул из-за бочки, выстрелил дважды. Попал? Кажется, задел плечо - противник охнул, выронил оружие, прижался к стене. - Не двигаться! - я выскочил из укрытия, наставив «Глок» на него. Капюшон слетел - под ним оказалось обычное лицо. Короткий ёжик седых волос, шрам через всю щёку - старый, белый, от уха до подбородка. Холодные глаза, смотрящие на меня без страха. Без ничего. - Ты труп, Делакруа, - сказал он, улыбаясь. - Меня не волнует. Главное, что я сделал своё дело. - Какое дело? - Отвлёк. В этот момент за спиной раздался скрежет - открылась потайная дверь в стене ангара, и оттуда хлынули люди в чёрном. Трое. С автоматами. Я рванулся к Мире, схватил её за руку - она не сопротивлялась, но и не шла. Как мешок с костями. Как тело без души. - Мира! Очнись! Бесполезно. Её губы шевельнулись. Почти беззвучно. Я наклонился ближе, чувствуя запах - не её духов, нет, больницы, лекарств, чего-то чужого. Она прошептала одними губами одно слово: «Беги». И в этот момент прогремел взрыв. Взрывная волна швырнула меня в стену. Я ударился головой, и мир погас, как выключенный телевизор. Только звон в ушах. И темнота. Последнее, что я увидел перед тем, как сознание ушло в небытие - огонь, пожирающий ангар. И её лицо. Мира стояла в центре пламени и смотрела на меня. И в пустых глазах вдруг мелькнула искра. Искра узнавания. Или мне просто показалось? Наверное, показалось. Потому что надежда - это тоже иллюзия. Такая же, как любовь. Такая же, как статистика.

Сознание возвращалось медленно, тяжёлыми, рваными толчками. Сначала звук - мерное попискивание аппаратуры, ритмичное, как сердцебиение механического зверя. Потом запах - стерильная чистота, спирт и едва уловимая сладость чего-то цветочного, навязчивого, от чего захотелось чихнуть. И наконец - боль. Тупая, пульсирующая в затылке, и острая, режущая в боку при каждом вдохе. - Жив, - прохрипел я, открывая глаза. - Какая досада. Белый потолок. Белые стены. Белое одеяло до подбородка. Рай для дальтоника или палата в частной клинике. Судя по запаху денег, который не могли перебить даже антисептики, - второе. Тут пахло не выздоровлением, а счетами. Длинными, как моя родословная. - Очнулся, голубчик? - раздался скрипучий голос справа. Я повернул голову - рывок боли прострелил шею, но я сдержал стон. В кресле у окна сидел пожилой мужчина в безупречно белом халате. Тонкие губы, глаза-рентгены, которые, казалось, просвечивали меня насквозь. В руках - планшет, на экране - какие-то графики, похожие на кардиограмму. Или на биржевой индекс. В моём состоянии разницы нет. - Где я? - спросил я. Голос прозвучал как у давно не курящего, который внезапно выкурил пачку «Житан» без фильтра. - Частная клиника «Бельвю», под Марселем, - ответил доктор, не отрываясь от записей. - Вас доставили три дня назад. Состояние было критическим: контузия, множественные ушибы, перелом двух рёбер, сильное истощение и лёгкое сотрясение мозга. Сейчас, судя по динамике, вы будете жить. Вопрос - насколько качественно. - Три дня? - я попытался сесть. Рёбра отозвались такой болью, что я замер, закусив губу до крови. Металлический привкус - хоть что-то знакомое в этом стерильном аду. - Я потерял три дня? - Семьдесят два часа, если быть точным. Вы спали большую часть времени. Ваш организм, знаете ли, не резиновый. Даже у частных детективов есть предел прочности. - Откуда вы знаете, что я частный детектив? - огрызнулся я. Рефлекс. Профессиональная деформация - когда больно и страшно, хамишь. Доктор поднял бровь - видимо, оценил. - У вас в кармане было удостоверение. И пистолет. Хотя последний мы изъяли до приезда полиции. Полиция, кстати, хочет с вами поговорить. - Успеют. - Я откинулся на подушку, пытаясь унять дрожь в руках. - Что ещё? - Характер у вас, месье, - сказал доктор, сверля меня взглядом, - отвратительный. Это хороший признак. Значит, мозг не повреждён. Или повреждён, но не та его часть, что отвечает за вежливость. - Я восприму это как комплимент. - Воспринимайте как хотите. Доктор поднялся, поправил халат. На бейдже было выбито: «Доктор Лоран, нейрохирург». Лоран - распространённая фамилия во Франции. Как и Делакруа. Как и боль, от которой нельзя спрятаться. - Отдыхайте, месье. Вам нужно набираться сил. - Он направился к двери, но на пороге остановился. - И да... женщина, которая была с вами в доке... мне очень жаль. Дверь закрылась. Я остался один. Внутри разрасталась черная дыра. Мира. Её пустые глаза. Её механический голос. Взрыв. Я закрыл глаза, пытаясь восстановить картинку. Она стояла в круге света. Потом - люди в чёрном. Потом - огонь. - Мира, - прошептал я в пустоту палаты. - Что они с тобой сделали? Ответом было только пиканье аппаратуры. Полицейские пришли через час. Двое - мужчина и женщина, оба в серых костюмах, с усталыми лицами людей, которые видели слишком много трупов и слишком мало правды. Женщина держала планшет, мужчина - блокнот. Классический дуэт: «хороший коп и плохой коп», только оба выглядели так, будто хотели домой. - Месье Делакруа? - начала женщина. - Он самый, - я приподнялся на подушке, стараясь не морщиться от боли в рёбрах. - Если вы по поводу штрафов за парковку, то у меня есть алиби. Мужчина хмыкнул. Женщина не оценила. - Вы были в порту Марселя три дня назад. Док номер семь. Взрыв, пожар. Двое погибших. Вы - единственный выживший. - Мне повезло, - сказал я. - Везение тут ни при чём, - вмешался мужчина. - Вы были в эпицентре взрыва. Такое не переживают просто так. - Я тяжёлый на подъём. Они переглянулись. Женщина вздохнула. - Месье, мы не хотим усложнять. Просто расскажите, что вы там делали. - Встречался с клиентом. - С кем именно? - Не могу сказать. Конфиденциальность. Мужчина открыл рот, чтобы возразить, но женщина остановила его жестом. - В порту погибла женщина. Её тело... сильно обгорело. Мы нашли документы на имя Мира Лоран. Вы знали её? Я сжал одеяло. Пальцы побелели. - Нет. - Вы уверены? - Я бы запомнил женщину по имени Мира. - Я посмотрел ей прямо в глаза. - В моей работе много клиентов. Имена часто забываются. Она смотрела на меня долго. Оценивающе. Профессионально. - Ладно, - сказала она наконец. - Если вспомните что-то важное - звоните. Она протянула визитку. Я взял. «Комиссар Сильви Дюпон». Телефон. Электронная почта. Ничего лишнего. Когда они ушли, я сжал визитку в кулаке, потом разжал. Она была мятой, но читаемой. - Мира Лоран, - повторил я вслух. - Значит, ты всё-таки не соврала про фамилию. Или соврала. Какая теперь разница? Ночью я не спал. Лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и слушал, как за окном шумит марсельский ветер. Где-то кричали чайки - даже ночью они не замолкали. Наверное, тоже искали кого-то. В голове крутились обрывки. Тот поцелуй на мосту. Дождь. Вкус шампанского и обещание конца света. Потом - пустые глаза в ангаре. Потом - пламя. - Ты не могла погибнуть, - сказал я тишине. - Ты - агент. Ты - профессионал. Ты бы выбралась. Тишина молчала. На третью ночь я встал. Рёбра отозвались резкой болью, но я закусил губу и доковылял до шкафа. Мои вещи - порезанная куртка, джинсы, ботинки - лежали аккуратной стопкой на стуле. Денег не было. Пистолета - тем более. Полиция изъяла. Но на полу, под стулом, я нащупал что-то твёрдое, холодное. Ключ. Обычный стальной ключ от почтовой ячейки. На брелке - номер: 217. Я не знал, откуда он взялся. Я никогда не носил его с собой. Или носил, но забыл? В голове зашумело. Я закрыл глаза, пытаясь вспомнить. Картинки всплывали рваными кусками, как старый кинопроектор, который заедает. Мира. Наша последняя ночь перед её исчезновением. Мы лежали в постели, она - у меня на груди. Было поздно, я почти спал. А она гладила мою щеку и что-то шептала - так тихо, что я не разобрал. Потом - её пальцы, лёгкие, как крылья бабочки, засовывают что-то в карман моей куртки, висящей на стуле. «На всякий случай, любимый». Я тогда подумал - ключи от квартиры. Или от машины. Не придал значения. Дурак. - Ты оставила мне ключ, - сказал я пустой палате. - Знала, что пригодится. Знала, что я буду искать. Я сжал ключ в кулаке, чувствуя, как металл впивается в ладонь. Это был шанс. Послание из прошлого. Утром я подписал бумаги о выписке - «под подпись», сославшись на срочные дела. Доктор Лоран смотрел с сомнением, но не стал препятствовать. - Вы ещё не здоровы, месье Делакруа, - сказал он, протягивая рецепт на обезболивающее. - Два ребра сломаны, ушибы внутренних органов. Ещё неделя постельного режима как минимум. - У меня нет недели, - ответил я, застёгивая куртку. - Тогда хотя бы не стреляйте ни в кого. - Постараюсь. - И прекратите курить. - Я не курю. - Тогда не начинайте. Я вышел из клиники в серый марсельский рассвет. Воздух был влажным, тяжёлым, пах солью и рыбой. Где-то вдалеке гремел портовый кран. Я поймал такси. - В Париж, - сказал водителю. - Вокзал Монпарнас. - Это восемьсот километров, месье. - Я заплачу. Водитель пожал плечами и нажал на газ. Квартира Миры на Левом берегу встретила меня запахом пыли и запустения. Я открыл дверь своим ключом - тем самым, который она дала мне в первый месяц. За год здесь никто не появлялся. На полу - толстый слой грязи, на окнах - паутина, на стенах - пятна от сырости. Я прошёл в спальню, где мы когда-то любили друг друга. Воспоминание ударило в голову, как пощёчина. Вот она стоит у окна, лунный свет падает на её обнажённую спину. Я подхожу сзади, целую её плечо. Она смеётся - тихо, музыкально, как ручей. Потом поворачивается, смотрит на меня - в глазах чёртики, на губах - улыбка. «Раздевайся, детектив», - говорит она. - «У тебя пять секунд». - Идиот, - сказал я пустой комнате. - Ты влюбился в шпионку. Но тот секс был настоящим. И её крик - настоящим. И слёзы, когда она потом лежала у меня на груди и говорила: «Я боюсь, что когда-нибудь мне придётся уйти». Я тогда подумал - просто женские страхи. Глупец. Я сел на голый матрас, достал ключ с номером 217. - Где ты его взяла? Где ячейка? Вокзал Монпарнас. Мы провожали её подругу - Софи. Да, Софи, высокая брюнетка с короткой стрижкой, в кожаной куртке. Они обнимались у поезда, и Мира сказала: «Береги себя, сестрёнка». Подруга, которая потом исчезла вместе с ней. Рядом с автоматом с жвачкой были почтовые ячейки - для аренды туристам. Я вспомнил, как Мира бросила монетку, купила резинку и зачем-то отошла к ячейкам. Я тогда не придал значения. Теперь придаю. - Вокзал Монпарнас, - сказал я. - Ячейка 217. Вокзал Монпарнас. Толпа, шум, запах круассанов и выхлопных газов. Я пробился к закутку с ячейками - он почти не изменился. Тот же тусклый свет, те же ржавые замки. Номер 217 - в самом низу, на уровне пола, почти незаметный. Руки дрожали, когда я вставлял ключ. Замок щёлкнул, дверца открылась. Внутри лежали два предмета: небольшой запечатанный конверт и старая флешка - чёрная, без опознавательных знаков, как из военной лавки. Я схватил их и спрятал во внутренний карман куртки. Сердце колотилось как бешеное - так, что сломанные рёбра отзывались болью на каждый удар. В ближайшем интернет-кафе - дешёвое заведение с прокуренными столами, жирными клавиатурами и подозрительным типом в углу, который спал лицом в клавиатуру - я арендовал компьютер. Воткнул флешку. На ней был один видеофайл. Без названия. Без даты. Без всего, кроме маленькой иконки, которая обещала ответы. Я кликнул. На экране появилась Мира. Живая, настоящая, в той самой комнате, где мы были счастливы. Она выглядела уставшей, испуганной - под глазами круги, волосы растрёпаны, на шее - синяк, которого я раньше не замечал. Но глаза горели тем же огнём, что в нашу первую ночь. - Алекс, - начала она, и голос дрогнул. - Если ты это смотришь, значит, меня уже нет. Или я в большой беде. Она замолчала, кусая губы. Кровь выступила на нижней губе - она прокусывала её до крови, когда нервничала. Я помнил эту привычку. - Меня зовут не Мира, - сказала она после паузы. - Мира - это кодовое имя, которое они мне дали. Моё настоящее имя - Катрин Дюваль. Я - бывший оперативник Управления внешней разведки. Я сжал подлокотник кресла так, что ногти впились в пластик. Рядом завозился спящий тип, но мне было плевать. - Год назад мне дали задание: внедриться в твою жизнь и следить за твоим расследованием по делу «Феникс». Ты тогда случайно наткнулся на информацию, которая могла разрушить сеть торговцев оружием, связанных с высокопоставленными чиновниками. Моя задача была - отвлечь тебя, заставить бросить это дело. Я должна была соблазнить тебя и увести в сторону. Она сглотнула. По щеке скатилась слеза. - Но я не ожидала, что влюблюсь в тебя, - она усмехнулась сквозь слёзы. - Кретинка. Я нарушила все инструкции. Я хотела рассказать тебе правду, но они узнали. Меня вытащили из твоей жизни, стерли все следы. А теперь они хотят использовать меня снова - как марионетку. Они промывают мне мозги, ставят блоки, заставляют делать то, что я ненавижу. Я не знаю, сколько ещё продержусь. Она всхлипнула, провела рукой по глазам. - Они называют проект «Галатея». Это программа создания идеальных агентов с контролируемым сознанием. Я - одна из них, но не единственная. Нас много. Мы живём среди обычных людей, любим, работаем, а потом нас «включают» и заставляют делать страшные вещи. Если ты сможешь меня найти - адрес на обороте конверта. Это убежище, где я была до того, как меня схватили. Там есть улики, имена, всё. Но будь осторожен. Они следят. Они всегда следят. Она помолчала, и вдруг её лицо исказилось - боль, страх, любовь - всё смешалось в один комок. - Алекс... тот поцелуй на мосту был настоящим. Не задание. Я любила тебя. Я люблю тебя до сих пор. И если я уже не смогу быть с тобой - знай: ты был лучшим, что случалось в моей жизни. Экран погас. Я сидел, глядя на чёрное стекло, и чувствовал, как внутри закипает ярость. Холодная, вязкая, как смола. Меня использовали. Её использовали. Им плевать на наши чувства. На нас. Я перевернул конверт. На обороте чернилами - адрес: Лион, Старый город, улица Трёх Марий, дом 7. Я встал, сунул флешку в карман, конверт - туда же. Выходя из кафе, я налетел на спящего типа - он вдруг оказался на моём пути, хотя секунду назад храпел в углу. - Извините, - буркнул я. Он не ответил. Просто смотрел мне вслед. Я вышел на улицу. Париж дышал вечерней прохладой, где-то играла музыка, влюблённые парочки обнимались на скамейках. Нормальная жизнь. Которой у меня больше не будет. Я достал телефон, набрал номер такси. Надо ехать в Лион. Но на выходе из вокзала меня ждал сюрприз. У стены, прислонившись плечом, стояла девушка. Высокая, стройная, с короткой стрижкой цвета воронова крыла и ярко-синими глазами, которые смотрели на меня с насмешливым интересом. Кожаная куртка, узкие джинсы, высокие ботинки на шнуровке - весь образ кричал: «Я опаснее, чем выгляжу». В руке - телефон, на губах - лёгкая улыбка. - Алекс Делакруа, - сказала она, и голос у неё был низкий, чуть хрипловатый, как виски со льдом. - А ты быстрее, чем я думала. Но недостаточно быстрый. - Кто вы? - я машинально нащупал под курткой пистолет - пусто. Чёрт, я оставил его в машине, в клинике. Идиот. Она заметила движение и усмехнулась. - Не ищи. Они бы у тебя всё равно отобрали. Меня зовут Софи. Софи Леблан, - она сделала шаг вперёд, и я уловил запах её духов - терпкий, с нотками корицы и табака. - И, кажется, нам по пути. Потому что туда, куда ты собрался, без меня тебе не войти. И, скорее всего, не выйти. - Откуда вы знаете, куда я собрался? - Потому что я тоже ищу Катрин, - она перешла на шёпот, приблизившись почти вплотную. - Я была её напарницей. Я знаю, как работает «Галатея» изнутри. И ещё я знаю, что за тобой уже выехали люди в серых «пежо». У тебя есть минута, чтобы решить: довериться мне или умереть. Я оглянулся. Действительно, на противоположной стороне улицы притормозил серый «пежо» с тонированными стёклами. Двигатель работал на холостых. Я узнал машину - такие же были в Марселе. - Докажи, - сказал я. - Тот поцелуй на мосту... как она его описала? Софи усмехнулась. - «Вкус дождя, шампанского и обещания конца света», - процитировала она. - Она говорила, что это был самый честный поцелуй в её жизни. А потом добавила: «Жаль, что он не знает, что я не та, за кого себя выдаю». Я выдохнул. Никто, кроме нас двоих, этого не знал. - Ладно, - сказал я. - Пошли. - Стой, - она вдруг шагнула ко мне и быстро, профессионально обыскала мою куртку. Карманы, воротник, подол. - Что ты делаешь? - Проверяю, нет ли жучков, - она отстранилась. - Чисто. Умные парни, эти из «Галатеи». Но я умнее. Она свистнула - подъехало такси. - На Лион, - бросила она водителю. - И побыстрее. У нас мало времени. Мы откинулись на сиденьях. Я смотрел в окно на уплывающий Париж и думал: Мира жива. И я найду её, даже если для этого придётся перевернуть всю Францию. Софи молчала. Но её рука, лежащая на сиденье рядом с моей, была так близко, что я чувствовал исходящее от неё тепло. - Ты дрожишь, - заметил я. - Адреналин, - ответила она. - Или кофе. Или я боюсь. - Чего? - Что ты окажешься таким же идиотом, как она описывала. Влюблённым идиотом, который полезет в пекло без плана. - Так и есть, - кивнул я. Она усмехнулась. - Тогда, может, выживем. Хотя вряд ли. - Пессимистка. - Реалистка. Оптимисты умирают первыми. Такси неслось в Лион. В зеркалах заднего вида серый «пежо» не появлялся. Пока. Но я знал: это затишье перед бурей. И буря будет адской.